Это было вполне законно. И ухмыляющаяся толпа знала об этом. Для них это было весьма заурядное, но все-таки занимательное зрелище. К тому же и развлекательное. Как бы то ни было, Рахмаль никого не обвинял: их годами воспитывали подобным образом. Все средства массовой информации, контролируемые «незаинтересованной» ООН, пытались взять контроль над поведением современного человека, дабы тот не утратил способности наслаждаться муками постороннего человека.

— Я не в состоянии заплатить, — сказал Рахмаль. — И вы об этом прекрасно знаете.

Наверху, в шаре, его услышали — по бокам шара высунулись звуковые антенны. Но либо ему не поверили, либо им было наплевать, говорит ли он правду. Им платили за назойливость, а не за правдоискательство. Уже стоя на тротуаре, когда автоматически управляемый шар пронесся мимо, Рахмаль произнес как можно более рассудительно:

— Сейчас у меня нет денег, потому что до последнего времени все, что у меня было, я отдавал кредиторам «Эпплбаум Энтерпрайз». Дайте мне время.

— У вас имеются какие-то конкретные соображения на этот счет, господин Эпплбаум? — В этой фразе ощущалось неприкрытое презрение.

— Да, — ответил Рахмаль, но не стал уточнять. Многое сейчас зависело от того, чего ему удастся добиться от частного охранно-сыскного агентства (ОСА). Если есть чего добиваться.

Но, по крайней мере, в голосе Мэтисона Глазера-Холлидея, владельца агентства, во время разговора по видеофону Рахмаль заметил нечто вроде сочувствия.

И теперь, через пять минут, после обычной проверки с помощью скрытых телекамер в офисе ОСА, Рахмаль определит… узнает, в какой же степени это частное агентство, уцелевшее в конкурентной борьбе и выплатившее по своим обязательствам ООН и более мелким корпорациям-титанам девяти планетных систем, заинтересовано в человеке, который не только сломался, но и задолжал… Задолжал огромную сумму и был ответственен за развал индустриальной империи, и теперь он, ее управляющий и владелец, Рахмаль ибн Эпплбаум, по всей видимости, несется к своей неизбежной смерти.